Авторы Проекты Страница дежурного редактора Сетевые издания Литературные блоги Архив
>
 Ленинградская
    хрестоматия
От переименования до переименования.
Маленькая антология великих ленинградских стихов.
 
 М. Кузмин
 А. Ахматова
 О. Мандельштам
 Б. Лившиц
 Д. Хармс
 А. Введенский
 Н. Заболоцкий
 К. Вагинов
 А. Николев
 С. В. Петров
 А. Ривин
 П. Зальцман
 Г. Гор
 Д. Максимов
 Л. Аронзон
 И. Бродский
 С. Вольф
 О. Григорьев
 Е. Шварц
 А. Миронов
 Н. Олейников
 М. Еремин

Андрей Николев (1895 - 1968)



***

Что это так, согласен, но
выбор не мал и без запроса —
устойчивое снесено
и предлагает нам земля
заелисейские поля,
туманные, как папироса.
Полный отказ от измерений!
Зато и счастливы же тени,
мои шуты, сержанты, дуры
и им подобные фигуры,
подмигивающие небесам:
«Теперь ты нам подобен сам,
небытие уж стало былью,
все звездною покрылось пылью,
так скидавaй свою мантилью
навстречу ветреным красам».

1936


Заелисейские поля
или Андрей Николев по обе стороны Тулы


     Андрей Николев (Андрей Николаевич Егунов, 1895 — 1968) известен если не широкой публике, то, по крайней мере, расширенному кругу специалистов с 1980 г. — со времени публикации его стихотворений в нью-йоркском альманахе «Часть речи». В 80-х гг. — несколько разного качества самиздатских журналов, в 1990 г. — тогда еще парижский «Континент» и возникшее на волне перестроечной неразберихи и вслед за ее спадом исчезнувшее «Искусство Ленинграда», в 1991 г. — альманах «Незамеченная земля» (тогдашний и вполне возможно, что вечный чемпион Ленинградской области по количеству опечаток) — вот, пожалуй, вкратце основные библиографические вехи посмертного усвоения Андрея Николева русской литературой. Завершилось это усвоение «Собранием произведений» (1993), спецтомом (Sonderband 35, под ред. Глеба Морева и Валерия Сомсикова) Венского славистического альманаха, содержащим заново набранные стихи и факсимильно воспроизведенный по изданию 1931 г. роман «По ту сторону Тулы» (Изд-во писателей в Ленинграде). Немного, нешумно, да, кажется, на этом всё и закончилось...
     Тем не менее, Андрей Николев фигура в истории литературы существенная и даже в некоторых смыслах важная, поскольку представляет собой один из потаенных переходов от первой трети XX века — к последней его трети, от поздней петербургской культуры — к ранней ленинградской, о чем довольно кратко, но точно и полновесно сказано в послесловии составителей к венскому изданию, куда и отсылаем интересующихся. Там же тонко отмечена особая, почти что азбучная типичность биографии А.Н. Егунова — Тенишевское училище, петербурский университет (классическое и славяно-русское отделения), преподавание в различных ленинградских вузах, переводы с древних языков, участие в дружеских и профессиональных кружках, с помощью которых петербургская культурная община сохраняла среду своего обитания до начала тридцатых годов, до времени ее окончательного разгрома. В 1933 г. арест и ссылка — сначала Томск, потом поближе к Ленинграду — Новгород, где Егунова застает война. Оккупация, вывоз в Германию («из Новгорода — в Нойштадт»), репатриация, тоже вполне типичная — по этапу из Берлина в Сибирь. Десять лет, реабилитация, снова Ленинград, где удается возвращение к классической филологии, снова академическая среда. Любопытствующие молодые люди, по тогдашнему обыкновению жадно разыскивающие среди «выживших» живые осколки прежней культуры. Смерть. Вот такой вот анабазис. На большинстве из его этапов могла случиться безвременная гибель, на одном (переезд из английской зоны оккупации в советскую) — избавление; очень, очень многие люди круга Егунова и его поколения прошли эти же этапы полностью или частично, свидетельствуя общностью судеб об особой связности, прочности, даже стойкости петербургской культурной среды, плотью от плоти которой были и реальный человек, известный филолог Андрей Николаевич Егунов, и невидимый писатель Андрей Николев.
     Интересно, что среда эта была ориентирована не на прямое внутреннее сопротивление «грянувшему хаму», не на диалог с ним, пусть даже конфронтирующий, но скорее на «овеществление» его, на перевод его в разряд неодушевленных обстоятельств времени и места, с которыми никакого диалога и быть не может. То есть даже не на отталкивание, но на вторичную переработку окружающей (и всё теснее окружающей!) реальности, на рассмотрение ее в качестве «второй природы», в качестве предмета наблюдения и коллекционирования, и на последующую самогерметизацию вместе со всеми попавшими в банку листочками, крошками и насекомыми. Роман Николева «По ту сторону Тулы», вместе с романами Константина Вагинова (близкого Николеву наряду с Михаилом Кузминым и лично, и литературно) — яснейший пример этой общей петербургской тенденции. Жанровый подзаголовок романа, рукой автора вписанный в один из книжных экземпляров, — «советская пастораль»; внешний сюжет — трехдневный визит петергофского (это важно — не из Ленинграда, а из еще не переименованного ленинградского пригорода, пограничья, как бы из еще Ленинграда, но уже не Петербурга, или наоборот) молодого человека, стихотворца и специалиста по древнеисландской литературе, а в миру «пишбарышни», в тульскую деревню неподалеку от Ясной Поляны, где инженерствует, ища какую-то руду, некий друг Федор, с которым героя связывает дурашливо-чувственное, с античным оттенком товарищество. Попытка пасторали, попытка счастья, попытка игры и дурачества в неизведанной, вновь населяемой стране (ведь Тула это не только славный самоварами и пряниками губернский город, но и баснословное королевство северных саг — королевство на самом краю земли, за которым уже нет ничего — лишь мрак необитаемого, неодушевленного мира).
     Роман необыкновенно тонко и хорошо написан, прослоен остроумно примененными цитатами и отсылками, прямыми и скрытыми, населен доброкачественными в своей ненавязчивой анекдотичности персонажами, будучи беззлобной и точной пародией на повествовательные модели XIX века, оснащен до сих пор вполне современными конструктивными приемами и вообще сулит всяческие радости читателю, способному получать удовольствие от текста как такового. Единственное, чего роману несколько не хватает, так это если не взрывов, то хотя бы каких-то сгущений за его ровной и связной тканью. Пусть за дурачествами, анекдотами и полусерьезными отступлениями и слышится постоянным вторым планом примиренное с собою отчаяние, но у этого отчаяния почти нет структуры — ни подъемов, ни падений, ни конфликтов, ни разрешений. В этом смысле романы Вагинова (а они, с нашей точки зрения, хуже — неуклюжей и прерывистей — написаны) превосходят николевскую «пастораль» постоянным, хоть тоже не слишком интенсивным движением затекстовых волн. «По ту сторону Тулы» остается памятником несовершённому последнему услилию, хорошей книгой с гениальным заголовком, что, видит Бог, совсем немало и встречается нечасто, хотя, конечно, лучше было бы наоборот.
     Другие прозаические работы Андрея Николева, роман «Василий остров» и сборник рассказов, о которых весьма поощрительно отзывался в дневнике и вообще благосклонный к Николеву Михаил Кузмин, до нас, к сожалению, не дошли, так что обратимся к стихотворному наследию. Две редакции поэмы «Беспредметная юность», близкой по жанру и по стиху к пародическим мистериям чинарей, и книга стихов «Елисейские радости» (ок. 50 стихотворений), чье название в сущности представляет собой перефразировку (на ином мифологическом основании) заголовка романа. В стихотворении, выбранном нами для «Ленинградской хрестоматии», эта синонимия названий подчеркивается и расшифровывается вариантом «заелисейские <поля>» — Андрей Николев и в стихах и в прозе попытался поселиться в некоем отвоеванном у тьмы и смерти месте, расчистить для себа замкнутый участок пространства и времени, где могло бы удасться счастье. Что сказать о самих стихах? Многие из них прекрасны и заслуживают места в том отделении русского Элизиума, где живут души лучших русских стихов. Что это так, согласен, но / выбор не мал и без запроса — / устойчивое снесено / и предлагает нам земля / заелисейские поля, / туманные, как папироса — это на мои слова отзывается он сам.
     Андрей Егунов всю свою жизнь проскользил вдоль различных, в том числе и географических границ, «по эту сторону Тулы», никогда не переходя на «ту сторону». Андрей Николев всегда оставался «по ту сторону» и никогда не преходил на «эту». Человек Андрей Егунов умер — и перешел, как переходит рано или поздно каждый из нас. В обратном направлении перешел ту же границу поэт Андрей Николев, оказавшись теперь своими сочинениями здесь, «по нашу сторону Тулы», в чем, конечно, есть заслуга многих людей, начиная от ленинградских юношей 60 гг., собиравших написанное им и уговаривавших его вспомнить и записать что можно из утраченного — и кончая ответственными за издание николевского «спецтома» сотрудниками Венского славистического альманаха. Но основная заслуга все же — самого Андрея Николева, который на самом-то деле никуда не переходил, а стойко стоял на своем собственном месте, ничего не ожидая и ничего не прося. И граница передвинулась мимо него сама.


Олег Юрьев