Авторы Проекты Страница дежурного редактора Сетевые издания Литературные блоги Архив
>
 Ленинградская
    хрестоматия
От переименования до переименования.
Маленькая антология великих ленинградских стихов.
 
 М. Кузмин
 А. Ахматова
 О. Мандельштам
 Б. Лившиц
 Д. Хармс
 А. Введенский
 Н. Олейников
 Н. Заболоцкий
 К. Вагинов
 А. Николев
 С. В. Петров
 А. Ривин
 П. Зальцман
 Г. Гор
 Д. Максимов
 М. Еремин
 В. Соснора
 Е. Рейн
 Л. Аронзон
 И. Бродский
 С. Вольф
 О. Григорьев
 Е. Шварц
 А. Миронов
 С. Стратановский
 О. Юрьев

Сергей Стратановский (род. 1944 )

СУВОРОВ

Композиция в 2-х частях


Часть 1.

Российский Марс.
                            Больной орел. Огромен.
Водитель масс. Культурфеномен.
Полнощных стран герой. Находка для фрейдиста.
Он ждет, когда труба горниста
Подымет мир на бой.
"Вперед, вперед, за мной
                            к вершинам Альп, к победе!
Суворов светом Божьим осиян".
Идет на бой страна больных медведей,
Поет ей славу новый Оссиан.
Но вождь филистимлян Костюшко
Воскликнул: "О братья, смелей
Пойдем на штыки и на пушки
Сибирских лесов дикарей,
И Польша печальной игрушкой
Не будет у пьяных царей.
И будет повержен уродец,
Державная кукла, палач,
Орд татарских полководец,
В лаврах временных удач".
А воитель ответил:
                            "Неужто не справимся с норовом
Филистимлян?
                      Кто может тягаться с Суворовым?
Я – червь, я – раб, я – бог штыков.
Я знаю: плоть грешна и тленна,
Но узрит пусть, дрожа, Вселенна
Ахиллов Волжских берегов.
Я – Божий сор. Но словно Навин
Движенье солнц остановлю,
И Пиндар северный – Державин
Прославит лирой жизнь мою,
И помолитесь за меня,
                            как я молюсь за иноверцев,
Я их гублю, но тайным сердцем
Любовь к поверженным храня".
О, вера русская! Христос – работник бедный,
Больной пастух, что крестит скот,
И вдруг при музыке победной
Знамена славы развернет.
И россы – воины христовы –
За веру жизнь отдать готовы.
В единоверии – сила нации.
Это принцип империи
                            и принцип администрации.
Россия древняя, Россия молодая –
Корабль серебряный, бабуся золотая.
Есть академия, есть тихий сад для муз,
Мечей, наук, искусств –
                                          здесь просиял союз.
Есть дух Суворова
                            надмирный дух игры,
Игры с судьбой в бою суровом,
Когда знамена, как миры,
Шумят над воинством христовым.
О, мощь империи,
                            политика барокко:
На иноверие косясь косматым оком,
Мятежникам крича:
                                назад, назад, не сметь
И воинов крестя
                            в безумие и смерть.

Часть 2.

О, мятежей болван,
                            тот, коему поляки,
Всегда охочие до драки,
Свои сердца как богу принесли
Со всех концов своей больной земли.
Что мятежей болван?
                            Французская забава.
А россов истина двуглава,
Двоится русский дух,
                            и правда их двоится,
Но не поймет и удивится
                            такому западный петух.
Суворов в деле рьян.
                            Он – богатырь, Самсон,
Он – не тамб

у
р-болван
                            и не парадный сор.
На поле брани – львом,
                            в штабах –разумной птицей
И пред полнощныя царицей –
                                                        юродивым рабом.
Пред ним травой дрожала Порта
И Понт от ужаса бледнел,
И вот огнем летя от Понта
На берег Вислы сел.
Был выбит из седла
                                Костюшко – рыцарь славный.
И Польша замерла,
                                когда рукой державной
Схватил татаро-волк
И в рабство поволок.
"Виват, светлейший князь! –
                                              Ура! –
                                                        писал Суворов, –
К нам прибыли вчера для мирных договоров
Послы мятежников – сыны сего народа,
Их вероломная порода
Смятенью предалась".
Что мятежей кумир? –
                                      нелепость их гордыни.
Агрессор любит мир.
                                      Он угощает ныне
Трепещущих врагов.
                                  Он гибель Праги чтит
Слезой, что краше слов и горячей обид.
Греми, восторженная лира,
У россов помыслы чисты,
И пьют из грязной чаши мира
Россия с Польшей – две больных сестры.
Так плачь и радуйся, орел,
Слезливый кат и витязь века,
Но если гром побед обрел,
Что пользы в том для человека?
Он для грядущих поколений
Лишь сором будет, палачом,
Суровый воин, страшный гений,
На кляче с огненным мечом.
За то, что царства покорял
Во всеоружии жестоком,
Осудит гневный либерал,
Ославит фрейдович намеком.
Суворов спит в могиле бранных снов,
В сиянии покоя,
А дух его парит, преступный дух героя
И кавалера многих орденов.

1973

 

 

Олег Юрьев

ПОСЛЕДНЯЯ ПОБЕДА СУВОРОВА

(О стихотворении С. Г. Стратановского «Суворов» и немного о суворовском тексте в русской поэзии)

 

Есть люди большого ума, но с детской душой. Они стесняются детскости своей души и скрывают ее иногда под сугубо внешней сухостью или шутливостью. Такая душа была, вероятно, у Суворова.

Логика античного мифа
в кн.: Голосовкер Яков Эммануилович. Логика мифа. М.: 1987

 

1.

Суворов как исторический миф, как поэтический образ и как один из несущих элементов, опорных мотивов всей классической русской поэзии (и не только XVIII, но и XIX века) нуждается, конечно, в более полном и подробном изучении, чем это возможно в настоящей статье, посвященной, в конечном итоге, знаменитому стихотворению С. Г. Стратановского «Суворов» (1973). Таких обзорных статей и интернет-антологий существует, как оказалось, довольно много. Могу отослать к богатой по материалу работе Арсения Замостьянова «Суворов в русской поэзии» (1), которой и я отчасти пользуюсь в настоящей главке, посвященной краткому обзору существенных, типичных, существенных и типичных, но и курьезных русских стихотворений с участием А. В. Суворова. Некоторые из них походят на Суворова, как памятник в Петербурге (у Троицкого моста), первый в России памятник некоронованной особе, – то есть никак, что, разумеется, касается в первую голову стихов восемнадцатого и начала девятнадцатого столетия – гениальных, как у Державина, добротных, как у Петрова и Кострова, а то и курьезных, как у графа Хвостова или у учителя финского языка Санкт-Петербургской духовной семинарии Григория Окулова в его «Встрече Суворова с Кутузовым, или Вести, принесенные в царство мертвых князем Смоленским», в котором свежепреставленный Кутузов весьма неуклюжими стихами рассказывает Суворову о наполеоновских войнах, включая сюда и нашествие двунадесяти языков (2).

Суворов, как справедливо отмечается в вышеупомянутой статье, вошел в русскую поэзию в качестве излюбленного ее героя не раньше, чем после взятия Варшавы по ходу войны с польскими конфедератами (можно ее именовать и польским восстанием, хотя польское королевство формально еще существовало), то есть в 1794 году. Его тут же воспели Державин (Прокатится, пройдет, /Промчится, прозвучит /И  в  вечность  возвестит, /Кто  был  Суворов... – удивительные по ритмике и вообще удивительные стихи), Ермил Костров, Иван Дмитриев, Вас. Петров и многие прочие. В 1973 году (жаль, что не в 1974-м, была бы анаграмма) присутствие Суворова в большой русской поэзии, вероятно, закончилось – упомянутым стихотворением С. Г. Стратановского(3) .

Отдельный мотив суворовского текста – многочисленнейшие стихи на смерть полководца(4). Тут и великий державинский «Снигирь», которого мы цитировать за его общеизвестностью не будем, и милое стихотворение небезызвестного адмирала Шишкова(5)

Остановись  прохожий!
Здесь  человек  лежит, на  смертных  непохожий. 
На  крылосе  в  глуши  с  дьячком  он  басом  пел,
И  славою  как  Петр  иль  Александр  гремел... –(6)

и многое другое.

«Суворов» Стратановского – это, слегка забегая вперед, не только «варшавские стихи», но и, до какой-то степени, стихи о мертвом Суворове (Суворов спит в могиле бранных снов, / В сиянии покоя...), так что вполне можно сказать, что он объединяет оба главных «суворовских мотива». Впрочем, первым объединил эти мотивы Пушкин в «Бородинской годовщине»:

Восстав из гроба своего,
Суворов видит плен Варшавы;
Вострепетала тень его
От блеска им начатой славы! ... (7)

Существует в русской поэзии и третий мотив, мотив Суворова не «в деле», не «в смерти», а «в жизни» – тщедушного старичка с какими-то едва ли не клоунскими повадками, кукарекающего и поющего на клиросе, любителя «вздора», по выражению Ю. Н. Тынянова(8), а если и величественного, то как бы «от обратного», от забавного, по контрасту. Ограничимся написанным в 1915 году замечательным стихотворением Эдуарда Багрицкого «Суворов»:

В серой треуголке, юркий и маленький,
В синей шинели с продранными локтями, –
Он надевал зимой теплые валенки
И укутывал горло шарфами и платками.
<...>
В сморщенных ушах желтели грязные ватки;
Старчески кряхтя, он сходил во двор, держась за перила;
Кучер в синем кафтане стегал рыжую лошадку,
И мчались гостиница, роща, так что в глазах рябило.
<...>
Он долго смотрел на надушенную бумагу –
Казалось, слова на тонкую нитку нижет;
Затем подходил к шкафу, вынимал ордена и шпагу
И становился Суворовым учебников и книжек.(9)

Это именно тот Суворов, о котором говорит Я. Э. Голосовкер, один из гениев русской филологии и философии (см. эпиграф). Но мы возвращаемся «в Варшаву». Через Ленинград.

2.
 
Сергей Георгиевич Стратановский родился в 1944 году в Ленинграде. Его отцом был известный филолог-античник и переводчик с древнегреческого и новолатинского языков Георгий Андреевич Стратановский (1901 – 1986). Закончил филфак ЛГУ. Работал экскурсоводом в нескольких музеях, а с 1983 года библиографом в Публичной библиотеке. Принимал активное участие в ленинградской неофициальной культуре. Все эти скучные, хотя и необходимые сведения, не могут сравниться с живым воспоминанием: чтение Стратановского (среди прочих замечательных и незамечательных поэтов) в Клубе-81, который еще не имел собственного помещения и устраивал мероприятия в музее Достоевского. Это было, кажется, самое первое. Гардеробщицы в седых, подсиненных букольках, с камеями на воротниках и на склеротических пальцах, с ужасом смотрели на толпу неофициальных писателей и их поклонников – в экзотических одеждах, волосатых, бородатых, а иные и заметно выпивши. Наконец, одна из них вздохнула и сказала: «Ну, надо же, чтобы человеку было куда пойти... » Это была зима 1981 года.

Несомненно, я уже не в первый раз слышал «Суворова», но перед глазами стоит именно оно, это чтение, – маленький, усатый, торжественно покрикивающий поэт на высокой белой сцене...

Одной из двух первых в моей жизни «настоящих», то есть переплетенных, аккуратно напечатанных и сверенных самиздатовских книжек (попавших мне в руки, конечно, значительно раньше описанного события), был сборник Стратановского (вторая была книжкой Елены Шварц, обе являлись приложениями к машинописному журналу «Часы»).

Не стыжусь признаться, что до меня, по свойственной мне тогда юношеской упертости, долго доходили как первый, так и вторая. Стратановский казался мне попыткой воспроизведения обэриутской поэтики, которая была уже в необыкновенной моде. В необыкновенной моде были и попытки ее воспроизведения (получалось это туго). Понадобилось скорее многоразовое восприятие на слух, чем повторяемое чтение глазами, чтобы понять, что стихи Стратановского конца 60-х – 70-х – начала 80-х годов являются абсолютно своеобразным вариантом поэтики «обратного хода», то есть непрямого, обратного классическому лиризму высказывания, создающего в результате своего рода обратный лирический эффект (что и отличает их от юмористических и чисто комических стихов, вызывающих смех, а не озноб)(10). Стихи Стратановского были не трагической забавой, по слову Конст. Вагинова, а интеллектуальным реверсом актуальных тогда философских и историософских понятий. Этот реверс функционировал примерно так:

Бралась, например, философия Н. Ф. Федорова, вошедшая в моду после выхода в 1982 году федоровской книги(11), разлагалась на сюжетные и знаковые элементы и накладывалась на салазки из другого материала. Это делали многие писатели и художники первой половины ХХ века (достаточно вспомнить Андрея Платонова или Павла Филонова, чтобы далеко не ходить), но они использовали построения Федорова как фундамент своей собственной этики и эстетики – фундамент, невидимый под зданием. Стратановский же доводил идеи Федорова до абсурда, превращая их в псевдоидеологию наподобие советской:

Видишь, как Федоров-армия
                            марширует в своей униформе
Бьют барабаны ее...
Это идут воскресители –
                            инженеры искусственной жизни
Гнили и духа смесители
                            в биоколбах погосто-заводов
Скоро появятся гости,
                            долгожданные гости ОТТУДА
Скоро воскресшие кости
                            переполнят общественный транспорт(12)

                                     (Федоров-армия)

или:

*
В день поклоненья Отцам
              в парке Центральной Могилы
Мы целовались украдкой,
              но пойманы были с поличным
Федоровцем участковым(13)
                                           
(цикл «Научная фантастика в стихах» писался в 1982–87 годах)

Впрочем, эта система действовала и на другом материале:

                    * * *

Стеклотару сдают, неботару
Баботару восторгов, надежды
Баботару любви
                с отпечатками скотства и пьянства
Неботару без неба, с остатками боли и яда
Боготару пространства
                с плотвой Иисусовой, с мусором
С метафизикой боли,
метафизикой зорь и надежды(14)

1975

Совмещение двух несовместимых стилистических и идейных реальностей (скажем, научной фантастики с федоровской «Философией общего дела» или советских бытовых и лексических реалий с религиозной философией, как в ст. «Стеклотару сдают, неботару... ») создавало не комический эффект, как можно было бы ожидать, а своего рода поворот, приводящий к созданию некоторой псевдореальности и деконструкции большого, то есть большего, важнейшего из двух мифа. Таким почти во всех случаях автоматически были советская идеология и социальная практика. Почти во всех – за исключением, например, «Суворова», где попытка деконструкции целила глубже.

Такие стихи Стратановского читались и были очень любимы в среде неофициальной литературы и у ее публики. Но я не знаю стихотворения знаменитей и любимей «Композиции в 2-х частях “Суворов”». За счет чего же?

3.

«Суворов» велик именно неудачей метода, прекрасно работающего в мелких стихотворениях Стратановского. Здесь была совершена попытка деконструировать суворовский миф, и она в целом не удалась. Скорее, результат был обратный предполагаемому. Может быть, потому, что двух ощутимых понятийных систем, друг друга если не уничтожающих, то видоизменяющих, здесь не обнаруживается. Российский патриотический дискурс совмещается с его отрицанием, с прямым осуждением Суворова, для русской традиции в высшей степени необычным (Агрессор любит мир. / Он угощает ныне / Трепещущих врагов...), что, в общем, находится в одной понятийной плоскости. В результате враждебная авторская ирония воспринималась читателем или слушателем скорее как чужой голос, как маска, как озлобление со стороны какого-то неведомого противника-супостата. Строки наподобие

Российский Марс.
                Больной орел. Огромен.
Водитель масс. Культурфеномен.
Полнощных стран герой. Находка для фрейдиста.
Он ждет, когда труба горниста
Подымет мир на бой.
«Вперед, вперед, за мной
                к вершинам Альп, к победе!
Суворов светом Божьим осиян».
Идет на бой страна больных медведей,
Поет ей славу новый Оссиан.(15)

всегда ощущались как неавторское высказывание, как речь какого-то персонажа или даже нескольких персонажей, отношение которых к Суворову заметно отличается. Один из них даже употребляет свою язвительность не против полководца, а против других, антисуворовских голосов:

За то, что царства покорял
Во всеоружии жестоком,
Осудит гневный либерал,
Ославит фрейдович намеком.(16)

 Но в целом, конечно, антисуворовские голоса количественно преобладают. В результате получается своего рода «гимн обратного хода», выполненный в присущей Сергею Стратановскому версификационной технике и весь наполненный чьими-то чужими обвинениями и ругательствами, но от этого не менее, если не более трогательный. Я много раз слушал это стихотворение в исполнении автора и много раз читал его в машинописи, а потом и в первой типографской книге Стратановского «Стихи»(17), и всегда у меня было одно и то же впечатление – гимн! В сумме – гимн! Мотивы, или пусть подсознательные инерции, включили модус, противоположный вероятным намерениям автора (хотя не возьмусь о них однозначно судить, да оно и неважно), и, разумеется, инерция почти двух веков суворовского текста победила одного-единственного поэта. На его счастье.

«Обратный ход» сработал – не тем способом, что в мелких стихотворениях, но тем более явно и сильно!

Можно сказать, что это была последняя победа Суворова!

Стратановский отсек все, не касающееся взятия Варшавы. Он явно не интересуется историческими рифмами (4 ноября – взятие Суворовым Праги, 4 ноября же (или 5-е) – уход польского гарнизона из Кремля, день, празднуемый в современной России как День народного единства) – рифмами, которые привели бы в восторг Елену Шварц. Но и исторические реальности его явно не занимают — предшествующие события (истребление русских гарнизонов), сложная польская политика того времени, особенности ведения войны с участием казаков и т. п. Только образ «Суворова-палача»:

Так плачь и радуйся, орел,
Слезливый кат и витязь века,
Но если гром побед обрел,
Что пользы в том для человека?
Он для грядущих поколений
Лишь сором будет, палачом,
Суровый воин, страшный гений,
На кляче с огненным мечом.(18)

Историческая полемика не входит в цели настоящей статьи, но вот все же приказ Суворова по войскам, штурмующим Прагу, укрепленный пригород Варшавы):

Полки строятся поротно. Стрелки впереди, с ними рабочие. У рабочих ружья через плечо. Идти в тишине, ни слова не говорить, подойдя же к укреплению, быстро кидаться вперед, приставлять к валу лестницы, а стрелкам бить неприятеля по головам. Лезть шибко, пара за парой, товарищу оборонять товарища: коли коротка лестница – штык в вал, и лезь по нему, другой, третий. Без нужды не стрелять, а бить и гнать штыком; работать быстро, храбро, по-русски. От начальников не отставать. В дома не забегать, просящих пощады – щадить, безоружных не убивать, с бабами не воевать, малолетков не трогать. Кого убьют – Царствие Небесное: живым – слава, слава, слава!..

4.

Русская поэзия, хотим мы этого или не хотим, намертво сращена с военной славой Российского государства. Генетически сращена. «Из памяти изгрызли годы, / За что и кто в Хотине пал, / Но первый звук Хотинской оды / Нам первым криком жизни стал», заметил Владислав Ходасевич, имея в виду первое русское силлаботоническое стихотворение, присланное Ломоносовым из Германии на рассмотрение петербургской Академии. Оно стало инициальным кодом, включившим русскую силаботонику и систему торжественных одических интонаций, воспроизводящихся в любом русском стихотворении высокого штиля. Частично и среднего. Именно поэтому большой русский поэт – всегда певец России, а если не певец, то не большой и не русский (разумеется, не в этническом смысле). И даже иногда наперекор сознательной воле поэта «слава русского оружия» прорывается в его стихи, если это настоящие стихи. «Суворов» Сергея Стратановского – настоящие стихи и один из лучших примеров этой удивительной процедуры.

 

 

 

(1) Много где в Интернете, например здесь: Замостьянов А. Суворов в русской поэзии [Электронный ресурс]/ Замостьянов А. // Geroiros.narod ( http://geroiros.narod.ru/suv4.htm).

(2) Окулов Григорий. Встреча Суворова с Кутузовым, или Вести принесенные в царство мертвых князем Смоленским. / СПб.: В типографии Военного министерства, 1813. Цитируется по факсимильному переизданию в издательстве электронных книг “Salamandra P. V. V. (без указания места издания.: 2015)

(3) В 1974 госу было написано стихоторение И. А. Бродского «На смерть Жукова», являющееся, как известно, парафразом «Снигиря», но прямого отношения к нашему предмету оно не имеет.

(4) Суворов родился в 1730, а возможно, что и в 1727 или в 1729 году, 24 или 26 ноября по новому стилю. В Москве, скорее всего. Умер 18 мая 1800 года в Петербурге.

(5) О нем лучше читать в известном мемуаре С. Т. Аксакова, чем в арзамасских эпиграммах, несмотря на все их остроумие, частично переведенное с французского. См.: Аксаков С. Т. Собрание сочинений. Т. 2 / Воспоминания об Александре Семеновиче Шишкове. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1955. С. 266.

(6) Шишков А. С. Стихи для начертания на гробнице Суворова / Поэты 1790–1810-х годов (Большая серия Библиотеки поэта). Л.: Советский писатель, 1971. С. 359.

(7) Пушкин А. С. Бородинская годовщина / Собрание сочинений в 10 тт. Том 2. М.: ГИХЛ, 1959–1962. С. 343.

(8) «Хвостов женат был на племяннице Суворова, и генералиссимус, который любил вздор, покровительствовал ему». См.: Тынянов Ю. Н. Пушкин. М.: Художественная литература, 1974. С. 123.

(9) Багрицкий Э. Г. Стихотворения и поэмы. Минск: Наука и техника, 1983. С. 170.

(10) У Елены Шварц смущал меня поначалу образ стиха, казавшийся мне далеким от классического прототипа, харакерного, с моей тогдашней точки зрения, для петербурской поэтики; он казался мне «небрежным», и несколько лет прошло, прежде, чем я привык к этому стиху и навсегда его полюбил. Впрочем, это сейчас к делу не относится.

(11) Федоров Н. Ф. Философия общего дела. М.: Мысль, 1982.

(12) Стратановский С. Г. Стихи. СПб.: Ассоциация «Новая литература», 1993. С. 86.

(13) Стратановский С. Г. Стихи. СПб.: Ассоциация «Новая литература», 1993. С.87.

(14) Стратановский С. Г. Стихи. СПб.: Ассоциация «Новая литература», 1993. С. 26.

(15) Стратановский С. Г. Стихи. СПб.: Ассоциация «Новая литература», 1993. С. 41.

(16) Стратановский С. Г. Стихи. СПб.: Ассоциация «Новая литература», 1993. С. 45.

(17) Стратановский С. Г. Стихи. СПб.: Ассоциация «Новая литература», 1993.

(18) Стратановский С. Г. Стихи. СПб.: Ассоциация «Новая литература», 1993. С. 45.