Авторы Проекты Страница дежурного редактора Архив

Елена Шварц

Стихи

Последняя подборка

17.12.2006

Стихи 2006

Трость скорописца.
(Стихи 2002-04)

 Монахиня Лавиния

 Кинфия

 Арно Царт

 Желания

 Хомо Мусагет

О стихах

Земная плерома
Космическая
физиология

Родом из Рая

Слепая пчела
Происхождение
Арно Царта.
Из "Воспоминаний
Арно Царта,
вымышленного поэта"


Елена Шварц

ХОМО МУСАГЕТ

14 МАЛЕНЬКИХ ПОЭМ



Предуведомление:


     Жанр "маленькой поэмы" не нов и не стар. Он забыт и нелегок. Вся "Форель разбивает лед" Кузмина написана в этом роде, как и многие вещи Хлебникова.
     В сущности, это вообще не "поэма". Но как назвать иначе? Скорей подошел бы какой-нибудь музыкальный термин.
     От собственно "поэмы" она отличается крайне прерывистым развитием фабулы. Сюжет обычной поэмы течет как река, маленькой – то скрывается под землей, то неожиданно низвергается с высот, то возвращается к истоку.
     При этом, часто и сам сюжет состоит из борьбы метафизических идей, видений, чувствований, прчудливо смешанных с мелкими происшествиями жизни. Контрапункт противоречий всегда находит гармоническое разрешение.
     В этом смысле, она – маленькая трагедия в миниатюре : в ней есть завязка, катарсис и апофеоз, монологи и хоры.
     В книге представлены "маленькие поэмы", первая из которых сочинена в 1974 году, а последняя – в 1996. За этот срок их темы, смыслы, словесная ткань и ритмы, естественно менялись, параллельно превращениям эпителия, мозга, сердца и астрального тела автора.

Декабрь 1996




ХОМО МУСАГЕТ
(Зимние Музы)

     Vester, Camenae, vester…
         Horatius
     Я ваш, Музы, я ваш…
         Гораций


I

Ветер шумит за стеклами,
Вид на задний двор.
Ветер подъемлет кругами,
Носит во мне сор.
Всякий вор
В душу мне может пролезть,
Подкупит
И низкая лесть.
Но поднимается жар
И разгорается хор,
Легких сандалий лепет,
Босой разговор.

Не тяните меня, Музы в хоровод,
Я устала, я сотлела.
Не во что ногою топнуть –
Под ногами топлый плот.
Я уже вам не десятый,
И уже не мой черед.

Пахнет льдом, вином и мятой,
Травы горные в росе.
Вертишейкою распятой *
Закружили в колесе.

Музы кружатся, как бусы
Разноцветные – пестрей!
И одна из них как прорубь,
А другая как Орфей.
И одна из них как морфий,
А другая как Морфей.
И одна как сон тягучий,
А другая – сноп огней.

Не тяните меня, Музы, в хоровод –
Уже год у нас не певчий,
А глухой водоворот.

Легче ветра, темней света
И шумней травы.
Ах, оставьте человека,
Позовите Бога вы.

II

Музы,! Девушки! Зима уж навалилась.
Снег под кожею – где флейта, где тимпан?
С вёрткою позёмкой вы впервой явились
С углями в ладонях… или заблудились?
Сгинули как Пан?

Моряки-эгейцы на недвижном море
Услыхали голос: Умер Пан!-
Вздох слетел с вершины, солнце побелело,
В мареве Олимп пропал.

Только Музы живы, им Десятый нужен
В разноцветный их и пьяный хоровод.
С первою порошей, по ледку босая
С черно-красным камнем Первая бредет.

III

Вот выпал первый снег.
Багровое вино
В сугробы возливая,
Чтобы почтить озябших Муз
И дикие стихи
На свечке сожигая,
Я Смерти говорю:
Пчелой в тебя вопьюсь.

О как она бывает рада,
Когда её встречают
Не с отупелостью потухшей,
Не с детским ужасом,
И не бредут к теням унылой тенью –
А как любовника: и с трепетом в очах,
И сладострастьем нетерпенья.

Камены бедные
В снегу переминались-
Все боги умерли,
Они одне остались.
Они и в смерть прелетают –
Как захотят летят они,
Горя вкруг древа мирового
Как новогодние огни.

IV

Снега насыпьте в красный
Стакан с тяжелым вином,
Может быть, я забудусь
Горько-утешным сном.
Может быть, мне приснится
Орфеева голова –
Как она долго по морю
Пророчила и плыла.

Как её колотило
Солью, и тьмой, и волной!
Как она небо корила
Черным своим языком
И ослепляла звезды
Бездонным пустым зрачком.

Кажется мне – это лодка,
Остроносая лодка была,
И я в ней плыла матросом,
Словесной икрой у весла.

Пред нею летели боги –
Дионис и Аполлон.
Они летели обнявшись:
Он в нас обоих влюблен.
С тех пор, как я прикоснулась
К разодранному рту,
Я падаю тяжким камнем
В соленую пустоту.
С тех пор, как я посмотрела
Глазами в глаза Голове,
Я стала выродком, нищим,
Слепою, сестрой сове.

Вмешайте в вино мне снегу,
Насыпьте в череп льду,
Счастье не в томной неге –
В исступленно-строгом бреду.
О снег, ты идешь все мимо,
Белизною не осеня.
Кружатся девять незримых
В снегопадных столбах звеня.


V

Мохнато-белых пчел,
Под фонарем скользящих,
Я отличу легко
От хладных настоящих.
У этих из-под белизны
Косится темный глаз блестящий
И жальца острые ресниц
Нацелены на предстоящих.


Замерзшие колют ресницы,
Ледяные глядят глаза,
Тебя оплетает хмельная
Ледяная, в слезах, лоза.
Музы, ужели вы только
Пьющие душу зрачки?
Девять звезд каменистых
Кружась, ударяют в виски.

VI
(Пифия)

Сидит, навзрыд икает…
-Да вот я и смотрю.
-Ударь её по спинке,
Скорей, я говорю!
-Ничто! Она икает
Все громче и больней,
Облей её водою
И полегчает ей.
-Смотри, глаза полезли
И пена из ушей.
-Да что же с ей такое?
Иль умер кто у ней?

VII

Музы (замерзли!) – белые мухи**
Вас завлекли сюда?
-Мир оттеснил нас, глухая вода
В Гиперборею.
Долго скользили во тьме седой
Над морем Белым,
Видим – на льдине живой воробей
Оледенелый
Мы и согрели его собой,
Синими языками
Молний живых, и на свет голубой
Дале рванулись.
А он плывет там и поет
На девяти языках,
С синим огнем в ледяной голове,
Невидимым в очах.
Когда он повис на гребне,
На клочке ломаемой льдины,
Лопнуло накрест в подвалах Эреба
Сердце седой Прозерпины.

VIII
Восхваление друг друга у Никольского собора

Аркады желтые, в проплешинах, Никольского рынка
Где делают с цветочками посуду
Эмалированную - там в длинную флейту ветер
Дует ночами.

Там гулькает голубь, постовой свистнет,
Да подпоясанные небрежно, босые,
Как перипатетики бродят девы
Глухой ночью.

- Молний сноп на поясе у тебя, Эрато,
Без тебя не сложится ни гимн, ни песня,
Подойдешь ближе, глянешь – кровь быстрее
В словах рванется.

Ну а ты, Полигимния, не скромничай, дева,
Взор певца устремляешь в небо,
Без тебя он ползал бы по земле, извиваясь,
Тварью дрожащей.

- Без тебя, Мельпомена, без тебя, Клио…
Так наперебой друг дружку хвалили
И, танцуя, свивались в темнисто-светлый
Венец терновый.

Ах, кому нам девяти, бедным,
Передать свою поющую силу,
Ах, кого напоить водой кастальской,
Оплести хмелем?

У Никольской видят колокольни
Притулился, согнувшись, нищий,
Он во сне к небесам тянет руку,
Стоя спит, горький.

Тут они на него набежали -
Закружили, зашептали, завертели.
Замычал он, мучимый сладкой
Пения болью.

Ладонями захлопал в бока гулко
И, восторгом переполненный тяжким,
Взял и кинулся в неглубокий
Канал Крюков.

IX

Музы перед Иконой

Вокруг Никольского собора
Во вьюжном мчатся хороводе,
Озябнув, будто виноваты,
Цепочкой тянутся при входе.

По очередности – пред Троеручицей
Творят – в сторону – поклон короткий.
Меж рук Иконы неземной
Скользят отчетисто, как четки.

- Все наши умерли давно.-
Со свечками в руках мерцали,
И сами по себе молебен
Заупокойный заказали.


Ноябрь 1994

* Вертишейку, распятую в колесе,приносили в жертву Афродите
** У Гете есть стихотворение "Мусагеты". Ими он считает мух: и те,и другие,мол, являются летом. Здесь тоже мухи – мусагеты, но зимние "белые мухи".





ГОРБАТЫЙ МИГ

I

В Сингапуре пестрых дней
В розовой кружася лодке,
По волнам веселой водки
Я ныряла средь теней,
Счеловеченных неловко.

Горою вспучился Залив.
Миг, нечто значащий, горбат.
И звезд вдруг удлинились гвоздья,
Сосен мерзнущие гроздья –
Тяжкий зимний виноград –
Он чуть подсолен, чуть в укор.
Чего ты вздыбился, Залив?
Но он молчит, как будто горд,
Что к небу бросил, не спросив,
Зеленый непрозрачный горб.

2 (Пробуждение)

Заката острая игла
Кровавая накалена,
Прямо в сердце впиться хочет,
В сердце, слабое со сна.
Болят соски – натерты
Небритою щекой.
Ты мне чужой, как мертвый,
Мертвец не так чужой.
В зеркало косо взгляну –
Глаза камикадзе,
Только светлей,
Да сигарета пыхтит веселей
И небрежней.
Вдруг быстро и нежно
Мандолина возле уха
Пробежала бойким пони,
Только, только я проснулась
А корабль дня уж тонет.
Засыпала на рассвете
И проснулась я под вечер,
И неделями мне светят
Только лампы, спички, свечи.
Пахнет блуд кавказской травкой,
И козел бежит к козлице –
Для кого-то они блюдо,
Для кого-то они боги,
Для кого-то облака.
И змеи шипенье в страсти,
Потные хладеют руки
На краю как будто счастья
И в краю смертельной скуки.

3

О несданные бутылки,
Обниму вас, соберу вас,
Ваши шеи и затылки.
С вами я спущусь в подвал,
Где лампа тонко
Пищит и будто бы чадит,
Где очередь стоит
Обиженным ребенком.
Бог тоже там, но Он пока молчит,
Хоть слышит Он молитву из бочонка.
Он запах перегара, водки, гнили
Вдруг превратит в чистейшую из лилий,
И всё, что стоило нам слез,
И всё, что было нам как груз,
И вся тоска уйдет в навоз,
Чтоб дивный сад на нем возрос
Для Диониса и для Муз.

4

Я в заснеженном Египте,
Я в развале пирамид –
Будто кто глушил пространство,
Бросил страшный динамит.
Зачем комета к нам летит?
Зачем ты вспучился, Залив?
Ответ лежит под белым дном,
Драконом невысоких гор,
Как дева на ветру шарфом
Загородился.
И побережье всё как спальня,
Где детский сад в свой тихий час резвился,
Где в перьях и подушках пол,
Сползли матрасы, клочья ваты…
Что значит этот миг горбатый?
И что сломалось нынче в мире?
Хоть не узнать нам нипочем,
Мы все гадаем – кто на чем –
На воске кто, кто – на Шекспире.
Быть может, просто чернь минут
Задумала времен сверженье,
Но потерпела пораженье
И белый царствует террор.
В небытие мятежников угонят.
Как, впрочем, всех. Рисунок на ладони
Сместился. Куда-то линии полезли,
И я гляжу в глаза созвездий,
Подернутых молочной пленкой,
Щенка невиннее, ребенка –
Они не знают ничего.
Ветшает ткань небес,
Свежа одна лишь булка.
Луна свисает ухом недоумка,
Куда блохою космонавт залез.

5

Как женщина, когда она в разводе,
Румянится, и шьет, и красит брови –
Паук, когда и мух-то нет в заводе,
Уж в январе свой цепкий ромб готовит.
И я вот так – иду сдавать бутылки,
Хотя на сигареты мне б хватило,
Так жалко их – как будто я на рынке,
Они – цыплята, я их год растила,
Они звенят, они пищат в корзинке.

6

Гляну в зеркало – и снова детский вид,
Время, что ли, во мне стоит?
И сломались во мне часы?
И не слышу я свиста косы?
И я опять подросток нервный,
То жалко грубый, то манерный?
И запылились только веки,
С них не смахнуть уже вовеки
Пыльцу дорожную времен.

7

. . . . . . . . . . . . . . . . .

8

Ночью проснулась от крика –
Да это же мне подпиливают переносицу:
Два-три взмаха
Напильником,
И путь от глаза до глаза
Опасен – грозит обвалом.
Ах, горб лица, и ты болишь!
Вселенную уронили ребенком
И она всё еще плачет,
Она горбата.
Я видела вчера горбунью юную в аптеке,
Она торговала – такая веселая, впрочем,
Мужчина в одежде рабочей
Попросил у нее презервативы,
Так беззащитно и кокетливо
Она ему их подала
И улыбнулась так приветливо…
Чужая боль – как музыкант за стенкой.
Мозг раскололся, и любая белка
Его достанет сточенным когтем,
Дыша, кусая мелко-мелко,
И в лапках комкая – для друга своего
Несет комочек в домик поднебесный,
Чтоб вместе слопать им святое вещество
И снова ждать, когда оно воскреснет.

9

Что же значил этот миг?
Отчего он стал горбат?
Но что-то значил он.
Я слышала какой-то крик,
Какой-то странный был ожог.
Быть может, в стакан вселенной
Брошен яд,
Комет ужасный порошок,
Но в жилах космоса еще не растворился?
Гадалки говорят: верней всего,
Что в будущем году враг человечества родится,
И, может, в этот миг родители его
Решили пожениться.

10

Конек заржавленный луны
Чертил носком дурные сны
В моем мозгу
И дуги, смутные круги
В замерзнувшем пруду.
Знаменья значили: беги
Иль – жди, вот-вот приду?
Встал Новый год не с той ноги
И плакал на углу.
Комета канула во мглу,
И мутно-серым языком
Залижет горб Залив.
Опять летит равнина дней.
Ты, время, уравняло шаг.
И мы, как камень муравей,
Твой обползли желвак.


Февраль 1974





ЧЕРНАЯ ПАСХА

1
КАНУН

Скопленье луж как стадо мух,
Над их мерцанием и блеском,
Над расширяющимся плеском
Орет вороний хор.
И черный кровоток старух
По вене каменной течет вдоль глаз в притвор.

Апрель, удавленник, черно лицо твое,
Глаза серей носков несвежих,
Твоя полупрозрачна плешь,
Котел – нечищенный, безбрежный,
Где нежный праздник варят для народа –
Спасительный и розовый кулеш.

Завтра крашеные яйца,
Солнца легкого уют,
Будем кротко целоваться,
Радоваться, что мы тут.
Он воскрес – и с Ним мы все,
Красной белкой закружились в колесе
И пылинкою в слепящей полосе.

А нынче, нынче всё не то…
И в церкву не пройти.
На миг едва-едва вошла
В золотозубый рот кита-миллионера,
Она всё та же древняя пещера,
Что, свет сокрыв, от тьмы спасла,
Но и сама стеною стала,
И чрез неё, как чрез забор,
Прохожий Бог кидает взор.
Войдешь – и ты в родимом чреве:
Еще ты не рожден, но ты уже согрет
И киноварью света разодет.
Свечи плачутся как люди,
Священника глава на блюде
Толпы – отрубленной казалась,
В глазах стояла сырость, жалость.
Священник, щука золотая,
Багровым промелькнул плечом,
И сердца комната пустая
Зажглась оранжевым лучом.
И, провидя длань Демиурга
Со светящимся мощно кольцом,
В жемчужную грязь Петербурга
Я кротко ударю лицом.
Лапки голубю омыть,
Еще кому бы ноги вымыть?
Селедки выплюнутая глава
Пронзительно взглянула,
Хоть глаз её давно потух,
Но тротуар его присвоил
И зренье им свое удвоил.
Трамвай ко мне, багрея, подлетел
И, как просвирку, тихо съел.
Им ведь тоже, багровым, со складкой на шее,
Нужно раз в году причаститься.

2. ГДЕ МЫ?

Вот пьяный муж
Булыжником ввалился
И, дик и дюж,
Заматерился.
Он весь как божия гроза:
"Где ты была? С кем ты пила?
Зачем блестят твои глаза
И водкой пахнет?"
И кулаком промежду глаз
Как жахнет.
И льется кровь, и льются слезы.
За что, о Господи, за что?
Еще поддаст ногою в брюхо,
Больной собакой взвизгнешь глухо
И умирать ползешь,
Грозясь и плача, в темный угол.
И там уж волю вою дашь.
Откуда он в меня проник –
Хрипливый злой звериный рык?
Толпой из театра при пожаре
Все чувства светлые бежали.
И боль и ненависть жуешь.
Когда затихнешь, отойдешь,
Он здесь уже, он на коленях,
И плачет и говорит: "Прости,
Не знаю как… ведь не хотел я…"
И темные слова любви
Бормочет с грустного похмелья.
Перемешались наши слезы,
И я прощаю, не простив,
И синяки цветут как розы.
. . . . . . . . . . . .
Мы ведь – где мы? – в России,
Где от боли чернеют кусты,
Где глаза у святых лучезарно пусты,
Где лупцуют по праздникам баб…
Я думала - не я одна –
Что Петербург, нам родина – особая страна,
Он запад, вброшенный в восток,
И окружен, и одинок,
Чахоточный, всё простужался он,
И в нем процентщицу убил Наполеон.
Но рухнула духовная стена –
Россия хлынула – дурна, темна, пьяна.
Где ж родина? И поняла я вдруг:
Давно Россиею затоплен Петербург.
И сдернули заемный твой парик,
И все увидели, что ты -
Всё тот же царственный мужик,
И так же дергается лик,
В руке топор,
Расстегнута ширинка…
Останови же в зеркале свой взор
И ложной красоты смахни же паутинку.
О Парадиз!
Ты – избяного мозга порожденье,
Пропахший щами с дня рожденья.
Где ж картинка голландская, переводная?
Ах, до тьмы стая мух засидела родная,
И заспала тебя детоубийца -
Порфироносная вдова,
В тебе тамбовский ветер матерится,
И окает, и цокает Нева.

3. РАЗГОВОР С ЖИЗНЬЮ
ВО ВРЕМЯ ТЯЖЕЛОГО ПОХМЕЛЬЯ

Багрянит око
Огнем восток,
Лимонным соком
Налит висок.
И желт состав, Как из бутылки,
Пьет жизнь, припав
Вампиром к жилке.
Ах, жизнь, оставь,
Я руку ли тебе не жала,
Показывала – нет кинжала,
А ты, а ты не унялась…
И рвет меня
Уже полсуток.
О подари хоть промежуток –
Ведь не коня.
Ну на – терзай, тяни желудок к горлу,
Всё нутро – гляди – в нем тоже нет оружья,
Я неопасна, я – твоя,
Хоть твоего мне ничего не нужно.
Но, тихая, куском тяжелым мяса,
Она прижмется вся к моим зрачкам.
Жива ль она? Мертва? Она безгласна,
И голос мой прилип к её когтям.
И, как орёл, она несет меня
Знакомыми зелеными морями,
Уронит и поймает вновь, дразня,
И ластится румяными когтями.
Как сердце не дрожит,
Но с жизнью можно сжиться:
То чаем напоит,
То даст опохмелиться.

4. ИСКУШЕНИЕ

Воронкой лестница кружится,
Как омут. Кто-то, мил и тих,
Зовет со дна – скорей топиться
В камнях родимых городских.
Ведь дьяволу сверзиться мило,
И тянет незримо рука
Туда, где пролёт ниспадает уныло
Одеждой моей на века.
Он хочет, он хочет вселиться
И крови горячей испить,
И вместе лететь и разбиться,
По камню в истоме разлиться,
И хрустнуть, и миг – да не быть.
Но цепь перерождений -
Как каторжные цепи,
И новый облик душу,
Скокетничав, подцепит.
Ах, гвоздь ведь не знает-
Отчего его манит магнит,
И я не знаю – кто со дна
Зовет, манит.
Может, кто-то незримый, родной,
И так же, как я, одинок…
Торговцем злобным сатана
Чуть-чуть меня не уволок -
Конфетой в лестницы кулёк,
Легко б лететь спьяна.
Но как представлю эту смесь –
Из джинсов, крови и костей,
Глаз выбитый, в сторонке крестик…
Ах нет, я думаю, уволь.
А мы – зачем мы воскресаем
Из боли в боль?
И кровь ручонкою двупалой,
Светящейся и тёмно-алой
Тянется в помещенье под лестницей, где
лопаты и мётлы…
Там-то её пальчики прижали,
Там они увяли, засохли.

5. НАУТРО

Я плыву в заливе перезвона,
То хрипит он, то – высок до стона.
Кружится колокольный звон,
Как будто машет юбкой в рюшах,
Он круглый, как баранка он,
Его жевать так рады уши.
Христосуется ветер и, косматый,
Облупливает скорлупу стиха,
И колокольня девочкой носатой
За облаками ищет жениха.

6. ОБЫЧНАЯ ОШИБКА

Сожженными архивами
Кружится воронье,
На площадь черно-сивую
Нет-нет да плюнет солнце.
И кофеем кружит народ
На городских кругах,
И новобранцем день стоит,
Глядит в сухих слезах.
Бывают дни, такие дни-
Когда и Смерть и Жизнь
Близнятами к тебе придут,
Смотри не ошибись.
Выглядят они простУ –
На них иссиние пальто
Торжковского пошива,
И обе дамочки оне
Торгового пошиба.
Губки крашены сердечком
И на ручках по колечку.
И я скажу одной из них -
У ней в глазах весна:
"Конечно, ты – еще бы - Жизнь,
Ты, щедрая, бедна."
Но вдруг я вижу, что у ней
Кольцо-то на кости.
И на коленях я к другой:
"Родимая, прости!"
Но в сердце ужас уж поет,
Жужжит сталь острия.
Бумагу Слово не прожжет,
Но поджелтит края.


Апрель 1974






ПРОСТЫЕ СТИХИ
ДЛЯ СЕБЯ И ДЛЯ БОГА


ВСТУПЛЕНИЕ

Молитва
Прорастает сквозь череп
Рогами
И сходится в выси
Сводами острого храма,
И тихо струится оттуда
Просящая молния
Вверх,
И – наконец –
Молящее щупальце
Шарит в пространствах нездешних.
И вдруг,
Не выдержав напряженья,
Рушится всё –
По плечам и макушке бьет,
И надо заново строить зданье
Пока покаянье
Горло
Живою слезою дерет.

1. ЖАЛОБА ПТЕНЦА

Боже,
Прутяное гнездо
Свил Ты для меня
И положил на теплую землю
На краю поля,
И туда
Не вползет змея.
Между небом и мной
Василёк,
Великан одноглазый,
Раскачивается как мулла.
Боже,
Иногда
Ты берешь меня на ладонь
И сжимаешь мне горло слегка –
Чтобы я посвистела
И песенку спела
Для Тебя, одного Тебя.
Иногда забываешь Ты обо мне –
Волчья лапа
Вчера пронеслась над гнездом,
А сегодня – шаги кругом
И ружейный во мраке гром,
Гром ружейный,
Зажарят, съедят,
Будто я птенец не Твой,
А ничейный.
Лучше б
Ты, играя со мной,
Раздавил бы мне горло
Случайно.
Кто напев пропоет Тебе тайный?
Или… или Ты хочешь услышать
Свист чудесный зажаренной птички?

2. ЖАЛОБА СПИЧКИ

Боже!
Ты бросил меня в темноту.
Я не знаю – зачем.
Адамантов костяк мой
На мыло пойдет,
И мой фосфорный дух
Угаснет в болоте.
Иногда Ты находишь меня,
Как в дырявом кармане – спичку,
И чиркаешь лбом, головой
О беленую стену собора,
И страшно тогда мостовой
От сполохов Твоего взора.

3. ЖАЛОБА ВОДКИ

Боже,
Ты влил мне в душу
Едкую радость
И тоску без предела,
Как я иногда наливала
Водкой пузырек
И пила, где хотела –
В магазине, в метро.
Боже,
Благодарю Тебя –
Я не квас, не ситро,
А чистая водка
Тройной перегонки
В Твоих погребах,
Но
Меня мучает страх –
Бес-алкоголик красным зарится оком,
Того и гляди выпьет всё ненароком,
Но я - Богова водка, а не твоя,
О мерзкая злая змея!

4

Благодарю Тебя за всё, Господь!
Ты чудно создал все миры, и дух , и плоть.
Несчастно-счастливы мы все –
Волчица, воробей,
В ночной и утренней росе
Вопим хвалу Тебе.
В друг друге любим мы, Господь, Тебя.
В мученьях сдохну я, Тебя любя.
О мастер! Истеченья, кровь,
Твои созвездья…
Чтоб испытать Себя,
Ты – нас
Мильоном лезвий
Кромсаешь, режешь,
Но
Я – Ты,
Ты знаешь,
И в ров к драконам темноты
Себя кидаешь,
Меня, мою тоску, любовь…
Пусть я змееныш,
Но в этой темной плоти Ты
Со мною тонешь.

5

О Боже! В кошельке плоскъ
Мы души губим.
Кругом меня всё пятаки,
Я – рубль.
Господь, Ты купишь на меня
Ужасный опыт –
Когда котеночком в ведре
Меня потопят.

6

Мне двадцать восемь с половиной
Сегодня стукнуло, итак:
Была я в патине и тине,
И мозг мой тёрся о наждак.
Но вот Господь висок пронзил
Тупой язвящею иглой,
Вколол мне в мозг соль страшных сил,
И тут рассталась я с собой.
В пещере столько лет проспав,
Мой дух ленивый пробудился,
Изменился крови состав
И мыслей цвет преобразился.
Твой огненно-прицельный взор
Прожег весь мир и занавеску,
Но в череп этот страшный лаз
Я тотчас залепила воском.

7

Господи, верни мою игрушку.
Мой любовник – он моя игрушка,
Гуттаперчевая синяя лягушка,
Чуть толкнешь – подпрыгнет, слабо пискнет,
Мой он, мой, никто его не свистнет,
Он – моя, моя, моя игрушка.

8

Галька серо-зеленых глаз,
Мерцающих в жидкости слёзной ,глазной.
Я помню, как спас Ты меня в первый раз,
И мне страшно и бьет озноб.
Пуля должна была ворваться в череп
И прокусить жизни нить,
Всё там разбросать
И белым пламенем ослепить.
Но
Ты оттолкнул её,
И пролетела белой лентой вдоль глаз,
Подкинул меня на ладони,
Поймал,
Подкинул – поймал,
И еще не раз
Ты мною играл в бильбоке,
Мастер, гиппопотам, мотылек,
В надтреснутый жизни хрустальный бокал
Ловил - в пузырек.

9

Никому себя не никому себя не подарить.
Распродать бы по частям? Опасно.
Всё равно ведь мед с цикутой пить.
Свету мало. Благодать ужасна.



Ноябрь 1976





ГРУБЫМИ СРЕДСТВАМИ
НЕ ДОСТИЧЬ БЛАЖЕНСТВА

(Horror eroticus)


          Уж так-то, Муза, мы с тобой сжилися,
          Притерлись уж друг к другу,как супруги.
          Я не скажу, подумаю – явися,
          Вверх венами протягиваю руки.
          И слышу шаг любимый, быстрый, лисий.

1

В темноте ночей любовных
Расцветают души как фиалки.
Хоть текучи и благоуханны,
Но,невзрачные, они так жалки.
Грех цветет ли в животе,
Как полярное сиянье,
Отвращенье, дикий страх –
Плод от чресел содроганья.
Дети, ваши все догадки
Не так страшны, так же- гадки.
Ты зачем
Цветок плоти
С двумя несорванными лепестками
Хвастливо так показывал?
Этим что сказать хотел?
Что этим доказывал?
Верно, хочется тебе
Деву разломать
Как жареную курицу,
Как спелый красный апельсин,
И разорвать, и разодрать,
И соком смерти напитать
До самых жизни до глубин.
Разве ты виноват?
Против воли – тупое жало
Вздымается из брюха кинжалом
И несет томительную смерть.
Все идут путем греха,
Плюнуть – кто осмелится посметь,
Не вкусить, взглянув издалека –
А ведь он бы мог не умереть.

2. Сон

Бегу по улице, а он за мной.
Взгляд будто свернутый гад,
А под плащом – автомат.
Ах, трамвай, увези, унеси поскорей:
Оглянулась – стоит у дверей.
И скрежещет и лязгает алый трамвай.
Ах, спаси меня, Господи, и не отдай!
Я – в церковь. Рушусь вся перед иконой –
И пули визг, и вдрызг стекло со звоном.
И черная дыра во лбу Мадонны.
Я – за алтарь. По колокольне вверх.
Но он за мной – неотвратим как грех,
К стене прижал и задирает платье,
И жадно, быстро заключил в объятья,
И, потный, гладит грудь поспешно
(Я мраморная вся уже от страха),
Целует, наклонясь, пупок,
Потом с улыбкой ломаной и нежной
Он автомат прилаживает к паху
И нажимает спусковой крючок.

3

Горькое яблоко выросло в райском саду.
Так похожа страсть на убийство.
От блуда делается душа
Прыгучей, свободной
И непривязанной, как после смерти.
Что же? Чем утешить? Мы – трупы,
Мы трупы с тобой, в пятнах тьмы,
Так и будем вести себя, будто трупы,
Захороненные в одной могиле,
Летучий смешаем прах.
Хоть меня до греха раскаянье мучит и страх,
Ночь связала нас клейкой лентой,
Пахнет чужими вещами, настойкой разлитой и
"Кентом",
Входит бесшумно Дракон о семи головах.

4

Как ссадина, синяк любовь пройдет.
Но вот она болит еще, цветет.
Казалось, жизнь идет наоборот -
Увял мой мозг, расцвел живот.
Как пена он, как воздух легким стал –
Живот расцвел, а мозг увял.
Но он вернется, станет он
Гнездом для двух кочующих ворон.
Начнется половодье ли, содом,
Но он всплывет, вороний крепкий дом.
Войди же в кровь мою как в новую тюрьму,
А я войду в твою –
И превратимся в тьму.
Овца к овце – какой же грех –
От страха, а не для утех.
Начнется половодье ли, содом,
Но он всплывет, вороний крепкий дом.

5

Утро. Французское знамя
(Зачем оно здесь?) на дверях,
Алые синяки на руках,
Записка лежит в головах.
Глаз скошу и читаю
(Лень шевельнуть рукой)
Слово одно только – "злая"-
Сам ты – я думаю – злой.
Тело поет – "зачем?".
Окурок с полу возьму,
Дева ли, или шлюха,
Столетняя злая старуха –
Я уж сама не пойму.
Разве и он виноват?
Закон естества такой.
Может, он сам не рад,
Пятку зря целовал,
Зря называл сестрой.
Бог с ним. А память плывет:
Толстый уродливый грек
Робко дитя растлевал,
Так до конца не растлил,
Все же и он человек:
Папой просил называть,
Слушаться старших учил.
Сладко в крови поет
Перестоявшийся пыл,
Ленью в костях заныл,
Все же – сладость во всем.
Иду, подпрыгивая,
Не чувствуя кожи.
Вспыхнет в памяти стыд –
Чуть подвою, пугая прохожих.
Только луна не ласкает,
Солнце, лаская, блестит.

6. След Солнца

Долго смотрела в рассветное солнце –
Сердцем, толчками вставало оно.
Закрыла глаза. А на изнанке век
Жжется зеленое малое пятнышко
И взорвалось изнутри ослепительным блеском,
Стало кровавым. А в центре
Распятый стоял человек,
Взрыв световой
Превратил его в пентаграмму.
Так я смотрела в свою
Рассветную тайную ночь,
Где цвели зелено-красные зерна.

7

Морем Дождей, темным глазом своим
Правым горько Луна поглядела
В меня через синий дым
И в кудрявую тучу влетела.
Круглый шкаф она, вся железная,
В ней книга лежит голубиная,
А нами правит сила змеиная.
Правит нежная.

8

Нет, не холод вокруг, не зима,
Ветки по плечи в цветах,
Ну так измыслю сугроб,
Лягу в пушистый гроб –
Синий мороз в глазах.
Как коровья лепешка тепла,
Среди холода мглы – как земля
В декабре мировом.
Пусть я замерзну в июне,
Не черемуха – снег на лице моем.
Смертью блаженных умру,
Синим и чистым льдом
Я засияю в жару.

9

Грубыми средствами не достичь блаженства.
Если даже достичь – в нем
Сатанинская злая насмешка,
И знаменует это
Ухмылка, начертанная
Внизу на чреве.
Не разделить жизни,
И не найти защиты,
И не прочесть иероглиф
И своего лица.

10

Я бы вынула ребро свое тонкое,
Из живого вырезала бы тела я –
Сотвори из него мне только Ты
Друга верного, мелкого, белого.
Не мужа, не жену, не среднего,
А скорлупою одетого ангела,
Чтоб он песни утешные пел
И сидел бы ночами на лампочке,
На паучьих звенел бы струночках.
Не Адам я – но его еще одиночей.
Трудно ли, если захочешь?
Сотвори.
Уж так-то рада я тут была бы…
Ах, друга светлого, тонкого, мелкого
Из капли крови, из кости слабой.

27 мая-2 июня 1978